Вы, как известно, потомок знаменитого скульптора. Как и когда вы поняли, что хотите стать архитектором и продолжить эту династию?
В детстве я не то чтобы планировал продолжать династию, больше увлекался футболом и особо ни о чем не задумывался. Однажды, когда я учился в шестом классе, мы с отцом шли по Рождественке [прим. ред. — до 1989 г. она называлась ул. Жданова] и проходили мимо Московского архитектурного института. Отец тогда сказал: «О, смотри, классное место! Мне кажется, тебе стоит попробовать стать архитектором».
Не знаю, почему он так решил, но добавил, что туда в основном стремятся поступить девушки, поэтому парню будет проще пройти конкурс. Я сказал: «Ну что, я дурак, что ли?». В 11‑м классе, когда еще не до конца понимал, куда мне идти дальше, мой приятель решил записаться на подготовительные курсы в МАРХИ и предложил пойти туда с ним, а я уже подумал, почему нет? И, кстати, через две недели он оттуда ушел, а я остался.
Понимание всей этой волшебной истории с династией и семейным делом пришло позже, с возрастом. Сейчас я воспринимаю это вполне осознанно. Для меня важно продолжать эту традицию, и приятно, что у меня получается.
Вы родились и выросли в Москве. Какие районы города больше всего вдохновляют?
Место, где у меня офис, — на Курской, напротив Спасо-Андроникова монастыря. Так удачно совпало, что это буквально в 300 метрах от дома, где я родился и вырос. Еще с детства моим любимым местом был, если перейти Садовое кольцо и идти в сторону Китай‑города, район улицы Обуха, а теперь — улицы Воронцова поля, где, на мой взгляд, сохранилась настоящая Москва XIX века. А еще мне нравится все, что ближе к Воробьевым горам. Я люблю там заниматься спортом.
Насмотренность и глубинная связь с городом не могли не повлиять на ваш вкус и подход к организации пространства. Давайте поговорим о работе: с чего вы начинаете создание и планирование интерьера? И какие сценарии обычно в него закладываете?
Когда речь идет о девелоперских проектах, в архитектуре и в дизайне для меня есть два самых важных понятия — это контекст и функция. И если человек со своими хотелками и мыслями попадает в эти два понятия, то чаще всего произведение обречено на успех. Если не попадает ни в одно из них — стопроцентный провал. Какую бы он красивую деталь ни нарисовал, какое бы цветовое решение ни нашел — это все вторично.
В больших девелоперских проектах главная вещь — это само здание, а мы выступаем как продолжатели мысли. Мне до сих пор кажется, что разделение, которое девелоперы устраивают, когда дают архитектуру одним, интерьеры — другим, а еще и ландшафт — третьим, — надуманно. Если мы возьмем лучшие, величайшие произведения любого времени, то увидим: Брунеллески был автором и архитектуры, и интерьера одновременно. У российских девелоперов это всегда разделяется, и с этим мы живем.
Как работать в таких условиях?
Первая наша интенция — чтобы интерьер был органичным именно для этой архитектуры здания. Не себя выразить — выражение должно приходить само собой, через почерк, через какие‑то узнаваемые способы работы. Вторая интенция — место, где находится здание. В Москве на Пречистенке приходит в голову одна стилистика, в Сочи — другая. Потому что мы представляем окружение: что мы видим из окон, какое количество голубого неба.
Есть характерный пример — Sminex. Девелопер, с которым мы работаем с 2019 года, и с которым у нас наибольшее количество совместных проектов. Это самый системный и внимательный заказчик, действующий по определенным, очень четким закономерностям. Они перфекционисты во всем, поэтому готовят самые точные и понятные техзадания. Это единственная компания, которая выдает концепцию на картах, прилагает референсы. Длинный список — что нравится, что подходит этому проекту и его целевой аудитории, что нет. Это очень круто.
Такой подход не ограничивает вас в творчестве?
Я, наоборот, считаю, что подобные зацепки делают работу интереснее. Это такие крючки, которые являются опорными точками: мысль сразу цепляется за них и начинает работать. И потом, у Sminex есть представление о том, для кого и как они делают проекты, собственный подход к созданию домов Fine Development. Соответственно, они всегда знают, какие материалы, приемы, решения подходят их кругу потребителей.
У нас даже в какой‑то момент появилось нарицательное выражение: «В каком стиле будем делать? В потребительском». И всем сразу понятно: там будет мрамор, латунь, светлый интерьер. Конечно, что-то трансформируется в зависимости от проекта и с течением времени стилистика меняется, но основные принципы остаются.
Часто к нам приходят, особенно в последнее время, какие‑то вновь образовавшиеся девелоперы. Вот с ними сложнее. Там почти всегда сборная команда — лебедь, рак и щука. С ними не всегда получается длительный контакт, потому что они не могут выразить то, что хотят. И часто приходят не потому, что им нравится, как мы работаем, и это был осознанный выбор, а просто потому, что они пришли на имя. Им кто‑то сказал, что надо пойти к Олегу Клодту. А никакой синергии и контакта не происходит.
Вы сейчас сказали про усредненного клиента, у которого есть тенденции на запросы по интерьеру. А какие тенденции в интерьере заметны у заказчиков с масштабной недвижимостью, с пентхаусами, с виллами?
Со временем запросы усредненного клиента развиваются — у него растет насмотренность, от которой многое зависит. Мы, профессионалы, постоянно находимся внутри индустрии: считываем тренды, следим за тенденциями, дважды в год ездим на выставки в Париж. Клиенты же воспринимают все на интуитивно‑подсознательном уровне.
За последние десять лет к нам приходит все больше подготовленных людей. Внимательное отношение к искусству и предметам интерьера стало явным трендом. Сейчас мы обсуждаем искусство со многими клиентами — они понимают его ценность. Но применять его нужно с умом.
Мне всегда нравились классические американские интерьеры, например, от Ральфа Лорена. Они содержат в себе приемы, которые близки 99% людей. Очень много предметов, тканей, ковров. Все это довольно со вкусом замиксовано. Но если взять любой предмет отдельно, он абсолютно обезличенный и не имеет энергетики. Я на всех своих интервью и выступлениях говорил, что наша задача — сделать интерьер таким — сейчас очень модное слово, — вневременным.
В последнее время я начал видеть в этом понятии негативную коннотацию. Когда растешь и развиваешься, становится ясно, что можно весь интерьер насытить красивыми выразительными предметами: авторскими, дорогими, коллекционными вещами, хорошим искусством. И получить цельную, вневременную композицию.
К нам все чаще обращаются клиенты, уже имеющие собственные коллекции. Я рад, когда у нас есть такие отправные точки. На первой встрече всегда спрашиваю, коллекционируют ли они что-то. Если да, это значительно упрощает работу: мы просим прислать фотографии и размеры предметов. Если нет, говорим: «Мы подберем искусство — это ключевая часть интерьера».
Развиваются ли в этом направлении девелоперы?
Поначалу подход большинства из них был поверхностным: «Повесим что‑нибудь, заполним стену». Однако в последние годы отношение изменилось. Девелоперы быстро развиваются, и теперь сами предлагают учитывать арт‑концепцию с самого начала создания проекта.
И в целом ожидают связи интерьеров общественных пространств, благоустройства и архитектуры.
Так, в новом доме «Палашевский 11» на Патриарших прудах мы использовали в дизайне общественных пространств латунь, стекло, мрамор в карамельных, шоколадных, янтарных оттенках. Это отсылка к эффектной архитектуре проекта — у здания три фасада, в том числе из малахитово-изумрудного стекла. И этот, и другие материалы применяются по всему дому. Мы словно стерли границы, объединив архитектуру, ландшафт и общественные пространства в единый художественный образ.
Например, на территории двора-сада находится оранжерея с вечнозелеными растениями в объемах из моллированного стекла. Внутри поддерживается собственная экосистема. У лифтов мы разместили декоративное панно из художественного фактурного стекла глубокого зеленого цвета. Стойка ресепшн — это скульптурная композиция из натурального камня, фактурного стекла и дерева, выполняемая по нашим авторским рисункам. И таких решений там много — у дома насыщенное наполнение. Выразительный пластичный силуэт стен, сложные декоративные детали и необычные материалы в отделке передают общий стиль и создают синергетический эффект.
В другом проекте — «Обыденском № 1» на Остоженке — мы выстроили дизайн лобби на контрасте: лаконичный металл и редкие сорта мрамора, авторские декоративные элементы. Это уникальный дом, где хранят семейные ценности и не теряют связь поколений. Экстерьер мы поддержали за счет цветового решения: светлый камень в отделке близок к цвету фасада, а изящные линии оконных проемов перекликаются с пластикой арок на главном входе.
Интересно, как обыграют эти нюансы в самих квартирах — просторных пентхаусах или виллах, которые есть в этом доме, несмотря на его камерный формат. Знаю, что свои лоты Sminex продаёт без отделки.
Какие можно выделить законы жанра при работе с такими большими жилыми пространствами?
Тут мы приходим к понятию масштаба. Очень важно чувствовать пространство. В более крупных помещениях акцент смещается в сторону арт‑подхода: практически каждый предмет — произведение искусства. Они крупные: если настольная лампа, то высотой 90 см, большие кровати с высокими спинками. Важно еще избегать крайностей: например, не делать шестиметровую дверь — будет неуютно. Важно создать пространство, которое будет приятным и гармоничным за счет наполнения, не будет подавлять человека и обеспечит комфорт, чтобы ему хотелось там находиться, а не стремиться поскорее уйти.
Сейчас мы работаем с одним заказчиком над тремя объектами: большим домом в Москве, большим пентхаусом и квартирой. Масштаб в последнем случае заметно отличается, и во всех трех проектах мы используем разную стилистику. В пентхаусе — спокойный джапанди. В доме, где архитектура изначально более классическая, сочетаем с неоклассикой: эти стили удачно дополняют друг друга. В квартире же мы придерживаемся неоклассики. Хотя все проекты созданы для одного заказчика, никакого противоречия в этом нет. В квартире масштаб гораздо меньше, подход отличается — не такой, как в интерьерах в стиле Ральфа Лорена. Здесь все более изящное и нежное, с обилием декора.
На примере «Городской усадьбы в Орлово-Давыдовском» в центре Москвы хотелось бы узнать, как сохранить человеческий масштаб и ощущение уюта в отреставрированных архитектурных ансамблях, не превратить их в музей?
Ко всем особнякам в составе усадьбы мы подходили по‑разному. Там, где расположена презентационная зона — Дом приемов — с очень высокими потолками, мы старались с уважением и бережностью отнестись к изначальной задумке — чтобы связь времен не прерывалась. Наша задача состояла в том, чтобы в современном мире раскрыть заложенный когда‑то смысл, но не превратить все в архаизм, а сделать органичную реконструкцию.
В крупных пространствах, в залах, мы сохраняли историю здания, восстанавливали полы в соответствии с тем периодом, когда усадьба была построена. При этом наполнение выбирали эклектичное — как и должно быть в жилом интерьере, но с использованием более крупных и современных предметов. Так получился органичный микс.
Нам кажется, это самый удачный подход: современный интерьер отлично смотрится даже в музейном пространстве, если он вписан в исторический контекст, как в парижских интерьерах XIX века или даже более ранних.
А в тех особняках, где обустраивалось жилое пространство с обычным человеческим масштабом, мы скорее ориентировались на концепцию усадьбы.
И это особенно приятно в Москве: неожиданно обнаружить в XXI веке жилой дом с духом конца XIX-начала XX века с собственным ландшафтным парком и современным комфортом. Мы хотели сохранить деликатный исторический колорит. При этом, конечно, использовали современные материалы и технологические решения, но так, чтобы сохранять ощущение щепетильности.
Сейчас ваш офис работает в Москве, но когда-то был еще и в Лондоне. Почувствовали ли разницу в запросах клиентов и в подходе к дизайну в этих двух городах?
Разница всегда была. Дело в том, что мы сильно отставали — двадцать пять лет назад эта пропасть была катастрофической. Но мы быстро догоняли и во многом даже перегоняли.
Основная разница между британским и нашим подходами заключается в регулировании. В Великобритании на законодательном уровне профессии архитектора, дизайнера и декоратора строго разделены: для каждой требуется отдельная лицензия и образование. Чтобы работать в какой‑либо из этих сфер, нужно окончить соответствующий вуз. У нас ситуация иная — границы между профессиями более размыты, все гораздо более гибко.
В моей компании, например, есть четкое разделение ролей: я сам выступаю в основном как архитектор, у меня работают отдельные дизайнеры и декораторы. Но такой подход не слишком типичен для России: у нас вполне можно успешно совмещать роли архитектора, дизайнера и декоратора в одном лице.
В Европе настолько другой менталитет и другие привычки, что они даже не понимают, в чем вообще профит от этого. Можно выделить и различия в подходе к планировкам элитных квартир. Русскому человеку необходимо качество и простор. Мы работали над интерьером в элитном комплексе в центре Лондона, где высота потолков составляла всего 2,6 метра. Британцы или, условно, французы в таких случаях даже не задаются вопросом, почему так мало. У нас же ни один клиент, покупающий квартиру класса элит или даже бизнес, не согласится на такое. Обычно они ориентируются на 3 метра и выше и хотят большую площадь.
Мне кажется, русским людям не близка идея жизни в парижской мансарде, где приходится биться головой о притолоку. Если человеку некомфортно из-за низких потолков, то ни Нотр‑Дам, ни круассан уже не имеют значения.